Легендарная фигуристка Ирина Роднина — один из главных символов советского спорта. На льду она творила невозможное: три раза поднималась на высшую ступень олимпийского пьедестала, десять раз становилась чемпионкой мира, одиннадцать — чемпионкой Европы. При этом все свои титулы она завоевала с разными партнёрами: сначала с Алексеем Улановым, позже — с Александром Зайцевым. В Советском Союзе таких людей знала и обожала вся страна, а значит, в какой-то момент они неизбежно оказывались в сфере интересов партийного руководства.
Неудивительно, что руководство мечтало видеть Роднину в рядах Коммунистической партии. Спортсмены её уровня рассматривались как лицо государства, образцовые граждане, которыми можно гордиться не только на стадионах, но и в идеологической сфере. Вступление в КПСС для них становилось чем‑то вроде «обязательного этапа» карьеры — знаком качества, который должен был подчеркнуть, что перед страной не просто чемпион, а сознательный строитель коммунизма.
Впервые к Ирине обратились с предложением вступить в партию ещё в 1969 году, сразу после её первой победы на чемпионате мира. Тогда, по её воспоминаниям, давление было ощутимым: молодую спортсменку настойчиво убеждали, что она обязана стать коммунисткой, что её статус и заслуги буквально требуют этого шага. Но Роднина сумела отговориться. Она честно призналась: в её представлении коммунист — это человек глубоко сознательный, по‑настоящему образованный, а она сама пока не чувствует себя достойной такой ответственности и хочет сначала окончить учёбу, набраться жизненного опыта.
Однако «отсрочка» оказалась временной. В 1974 году разговор уже был совсем иным по тону: ей прямо сказали, что тянуть больше нельзя — институт окончила, титулы завоевала, пора подтверждать и политическую «зрелость». Рекомендацию в партию ей давал знаменитый тренер Анатолий Тарасов. Его выступление на партийном собрании запомнилось Ирине не пафосом, а искренностью: он говорил о ней как о профессионале и о человеке, отмечал не только спортивные заслуги, но и личные качества. Для молодой спортсменки это стало неожиданным, но очень важным признанием.
Роднина признавалась позднее, что после такой характеристики от Тарасова вступление в КПСС уже не казалось чем‑то унизительным или навязанным. Перед ней стоял человек-легенда, «глыба» советского спорта, и его слова означали, что её достижения заметили и оценили вне узкого круга фигурного катания. В её поддержку тогда выступал и тренер Александр Гомельский, ещё одна авторитетная фигура. Для спортсмена, привыкшего говорить за себя результатами на льду, такое признание было серьёзным аргументом.
При этом никакой выверенной идеологической позиции у Родниной, по её собственным словам, не было. Она откровенно пишет, что ни в комсомольской, ни в партийной жизни не разбиралась и в суть происходящего не вникала. Её интересовало совсем другое — тренировки, программы, постановки, работа над собой. Всё, что касалось политической подоплёки, партийных споров, внутриполитических процессов, оставалось где‑то на периферии сознания. В этом она видит типичную черту людей, полностью погружённых в своё дело: те, кто целиком отдан профессии, обычно не имеют ни сил, ни времени вникать в политические баталии.
Именно поэтому Роднина называет своё участие в партийной жизни «игрой по правилам времени». По её словам, вся страна играла в эту большую игру — с ритуалами, обязательными собраниями, лозунгами, правильными словами и правильными решениями. Разница была лишь в степени осознанности: значительная часть общества, как считает Ирина, делала всё это вполне сознательно, искренне разделяя идеалы. А она и её сверстники из спорта воспринимали происходящее скорее как обязательный фон, неизбежную декорацию к их реальной жизни — тренировкам и соревнованиям.
Характерная деталь: Роднина слабо помнит, что именно происходило в стране в те годы. Её внимание было приковано не к сводкам новостей и не к заседаниям, а к искусству, которое помогало работе на льду. Она всерьёз интересовалась балетом: пластикой, музыкальностью, выразительностью движения. Балет был ей нужен как часть профессионального роста, как источник вдохновения и инструмент совершенствования программы. А вот кино, эстрада, ударные стройки, громкие имена режиссёров, артистов, передовиков производства, не говоря уже о членах Политбюро, почти не задерживались в памяти.
При этом Ирина подчёркивает: дело не в том, что она была «узколобой» или ограниченной. Просто все силы уходили на спорт. Высокие нагрузки, колоссальная конкуренция, постоянное стремление быть лучше не оставляли ни малейшей возможности для отвлечений. В таких условиях партийный билет становился скорее атрибутом системы, в которой она жила и работала, чем осознанным выбором гражданина, изучившего марксизм‑ленинизм и пришедшего к идейной вере.
С позиции времени её слова звучат как важное свидетельство о том, как функционировала советская система спорта. Партийность для ведущих атлетов часто была частью имиджа, элементом государственной витрины. Спортсмену могли напоминать, что он — лицо страны, образец для подражания, а образцу по негласным правилам полагалось иметь «правильную» биографию: комсомол, партия, общественная активность, идеологическая безупречность. Личный внутренний мир и настоящие убеждения при этом отходили на второй план.
Роднина не пытается оправдываться и не склонна к драматизации. Она не говорит о себе как о жертве режима, но и не изображает убеждённую коммунистку. Скорее она фиксирует факт: в ту эпоху участие в партийной жизни для людей её статуса было нормой, частью системы координат. Ты либо принимал правила игры, либо рисковал карьерой, возможностями выезжать на соревнования, тренироваться за границей, реализовать себя. Для многих выбор в такой ситуации был очевиден.
Интересно и то, как её жизненный путь развивался позже. Завершив спортивную карьеру, Ирина Константиновна стала тренером, какое‑то время жила и работала в США. Это дало ей возможность взглянуть на советский опыт со стороны, сравнить разные модели спорта и отношение к спортсменам. Возвратившись в Россию, она вошла в большую политику уже в новых реалиях — стала депутатом Государственной думы. И это тоже в какой‑то степени продолжение той же «игры», но уже по другим, постсоветским правилам: знаменитые спортсмены по‑прежнему востребованы как общественные фигуры.
История Родниной с КПСС наглядно показывает, как в Советском Союзе личное и публичное почти неизбежно смешивались. Победы на льду автоматически становились политическим капиталом. Чемпионы оказывались в роли негласных дипломатов, символов системы, доказательства её превосходства перед миром. В такой логике партийный билет становился не столько документом о вере в идеалы, сколько формальным подтверждением лояльности.
С другой стороны, для самих спортсменов, выросших в этой среде, такая система воспринималась как естественная. Они с детства видели рядом портреты вождей, лозунги на стадионах, торжественные линейки, политинформации. Для них это был не осознанный выбор, а фон, в котором они учились кататься, бегать, прыгать. Роднина честно признаётся: она не осуждает себя и своё поколение за участие в этой «игре», потому что иначе тогда почти никто и не жил.
В этом признании — важный человеческий нюанс. Она не пытается переписать прошлое, приписать себе ту идейность, которой не было, или, наоборот, изобразить скрытого диссидента. Она говорит о себе как о человеке дела, для которого главное — лед, музыка, партнёр, тренер, победы и поражения. Всё остальное — от политических лозунгов до фамилий членов высшего руководства — оставалось где‑то за кулисами.
Опыт Родниной позволяет по‑новому взглянуть на образ «советского чемпиона». За медалями и громкими титулами часто стояли люди, которые жили в очень узком, но невероятно интенсивном мире. Их сознание формировала не партийная риторика, а многолетняя работа над собой. И когда таких людей «заставляли стать коммунистами», они нередко воспринимали это не как духовный переворот, а как ещё один обязательный ритуал — точку, которую нужно поставить, чтобы спокойно продолжать заниматься своим делом.
Если попытаться ответить на главный вопрос — как сама Роднина относится к тому, что её фактически вынудили вступить в КПСС, — то ответ будет парадоксально спокойным. Да, давление было. Да, это не был свободный выбор человека, который прочитал все тома классиков марксизма и уверовал. Но в её системе координат всё происходившее тогда — часть общей советской реальности, большой условной игры, в которой жила страна. И осмысливать это сегодня она предпочитает без пафоса, без обвинений, но и без попыток приукрасить действительность.